Целый день она пролежала, будто пустой, сброшенный корсет. Но привычка уже въелась в нее. Часть Сеси осталась в ней, как застывший в сланце отпечаток какого-нибудь ископаемого. И Марианна начала следовать обретенным привычкам, и осмысливать их, и вскоре уже бегала, вопила и хихикала сама, без постороннего вмешательства. Корсет вспомнил, каким он был, когда его носили, и ожил!

С тех пор дни Марианны были наполнены радостью.

Дядя Джон, стоя все там же у табачного индейца, где остановился, чтобы поговорить с Сеси, яростно тряхнул головой. Десятки радужных пузырей плавали в его глазных яблоках, и в каждом пузыре был крошечный, микроскопический глаз. И каждый глаз пристально, неотвязно, прожигал его мозг взглядом.

А если он так и не отыщет Сеси? Что, если равнинные ветра унесли ее аж в Элгин? Ведь она обожает проводить время там, в лечебнице для душевнобольных. Прикасаться к их разумам, ворошить конфетти их мыслей…

Где-то на просторах дня раздался могучий металлический свист вырывающегося на свободу пара — поезд мчался по эстакадам над лощинами, по мостам над холодными реками, рассекал поля зрелой кукурузы, тыкался в туннели, как палец в наперсток, нырял под кроны ореховых деревьев, сплетающиеся над полотном. Джон замер в испуге. А вдруг Сеси сейчас в кабине машиниста? Ей нравилось оседлать чудовищную махину и мчаться на ней почти до границы округа, пока она может поддерживать контакт. Дергать за шнурок, чтобы пронзительный свист разнесся по спящей в ночи или лениво дремлющей в жаркий день земле.

Джон шел по тенистой улице. Краем глаза он видел старуху, сморщенную, как сушеный инжир, голую, как семечко чертополоха. Старуха парила среди ветвей боярышника, и кедровый кол торчал у нее из груди.

И тут раздался крик.

Что-то ударило Джона по голове. Черный дрозд умчался ввысь, отхватив прядь его волос.

Джон погрозил птице кулаком, подобрал с земли камень.